Тибетцы медитирую, арабы ходят в хадж, русские — сидят в тюрьме.
Тюремное заключение опять, как неоднократно уже бывало в нашей истории, стало своего рода духовной практикой, подвижничеством, чем-то вроде столпничества. Посидишь сорок дней в позе лотоса, обойдешь семь кругов вокруг Каабы, прошагаешь путем святого Иакова, простоишь на столбе, ну ладно, не как Симеон столпник, не тридцать семь лет, а хотя бы недельку, или оттрубишь десяточку в зоне особого режима — и душа твоя закалится от этого, просветлится как-то, укрепится, очистится.
Духовная практика — одно слово. А дальше уж вопрос веры.
Как и про столпничество, про паломничество, про медитацию под деревом бодхи — мнения разделяются. Верующие говорят с восторгом, что Камино де Сантьяго, к примеру, переменило всю их жизнь, заставило иначе взглянуть на карьеру, на семью, на детей, на деньги… Атеисты плюются, что, дескать, хадж — рассадник антисанитарии, вместо Камино можно прекраснейшим образом шагать по бегущей дорожке в спортивном зале, а если вам нравятся столпники, то подумайте, куда именно преподобный Симеон испражнялся те тридцать семь лет, которые стоял на столбе.
В отношении тюрьмы религиозный и атеистический взгляды называются, соответственно, взглядами Александра Солженицына и Варлама Шаламова.
Солженицын утверждает, что при всех хорошо известных ужасах лагеря ведут человека к некоторой несгибаемой, неразрушимой внутренней свободе, учат презрению к голоду, холоду, страху, к боли и смерти — такая лютая святость своего рода.
Шаламов говорит, что лагерный опыт не дает человеку ничего хорошего, ни грана доблести, ни крупицы добра — одно только разрушение тела и души.
И тот, и другой взгляды — вопрос веры. Нельзя внушить Шаламову солженицынскую убежденность в том, что «лагерь учит». Но нельзя и отрицать, что (в терминах современного офисного планктона) Солженицын успешнее, лагерный «ритрит» весьма способствовал его личностному, профессиональному и карьерному росту.
(Господи, что я пишу, ужас какой!)
Иными словами, что бы Солженицын написал, если бы не писал о лагерях, если бы не собрал свой «Архипелаг ГУЛаг»? Кто бы ему дал Нобелевскую премию? Чего стоило бы без лагерного опыта даже и его «Красное колесо»? Кто бы, не будь у него лагерного опыта, стал бы прислушиваться к его соображениям, «Как нам обустроить Россию»?
Сегодня — мне и впрямь так кажется, что тюремный опыт снова, как и семьдесят лет назад, стал давать человеку право говорить, мудрость знать, как устроена жизнь на самом деле.
— Ты был там?
— Я там был!
Почему люди слушают Михаила Ходорковского и не слушают никакого больше русского миллиардера? Почему сериал Ильи Яшина «Этап» не воспринимается всеми исключительно как чванливая херня о себе любимом, а собирает десятки тысяч просмотров? Почему, наконец — вот уж совсем правда! — стихи Жени Беркович обрели небывалую прежде у нее мудрость и высоту трагизма? Потому что все они из тюрьмы. Потому что вот уж где только и можно «быть со своим народом» и говорить от его имени, то именно в тюрьме.
Среди моих знакомых довольно много людей, которые мечтают попасть в тюрьму. Или уже не могут терпеть этого (описанного Солженицыным) мучительного ожидания ареста. Уже и сами бы пошли своими ногами…
Но в тюрьму нельзя попасть добровольно, как в христианской традиции нельзя по собственной воле заглянуть в потусторонний мир. Добровольное путешествие в смерть, самоубийство не приведет ни в рай, ни в ад, но только в черную пустоту небытия.
С тюрьмой то же самое. Нельзя прийти ко вратам следственного изолятора в Лефортове и прокричать: «Возьмите меня! Покажите мне все круги вашего ада! Исторгните из меня плач и скрежет зубовный. Чтобы, пройдя ад насквозь, я обрел покой, право и бессмертие!» Нельзя так сказать. Вас просто погонят от врат Лефортова взашей.
Поэтому, мне кажется, многие (люди из «Живого гвоздя», «Новой газеты», «Яблока»…) день за днем ходят по самому адскому краю, по границам Лимба.
Не в силах отвести взгляд от этой страшной перспективы.
Но и не зная, как в нее шагнуть.